Чудинов П. К. 

Иван Антонович Ефремов (1907—1972)

 

Глава 5

На перекрестках науки и фантастики

Научная фантастика должна вести науку за собой, показывая ей новые направления и освещая пути в неведомое вдохновенным взлетом фантазии.

И. А. Ефремов

Биография писателя и ученого неотделима от его творчества. И прежде всего это очевидно сравнительно небольшому кругу лиц, непосредственно знавших Ефремова и его произведения. Разумеется, нет ничего удивительного в том, что его герои несут черты самого писателя. В них вложена частица его души. Сходство может распространяться на профессию, привычки, внешний облик и характер, имена, места действия и т. д. В качестве примера назовем геологов Чурилина и Усольцева из «Алмазной Трубы» и «Белого Рога», палеонтолога Никитина из «Теней Минувшего», врача Гирина из «Лезвия бритвы» и др. Вместе с тем читатели, которые попытаются представить себе образ Ефремова только через его творчество, будут отмечать в нем черты людей выдающихся, порой весьма различных своими особенностями и характером. Ученый и путешественник, знакомый с исследованием Центральной Азии, увидит в Ефремове характер Н. М. Пржевальского. В резких и волевых чертах лица Ефремова кто-то обнаружит сходство с С. П. Королевым, который высоко отзывался о творчестве писателя. В упорстве и стремлении к приобретению жизненного опыта и знаний вырисовывается его сходство с Джеком Лондоном — тот и другой были связаны морем, знали «белое безмолвие» и трудность снежной тропы. Литературовед и исследователь фантастики вполне обоснованно сравнит размах и гуманизм ефремовской фантастики с творчеством Жюля Верна. Биолог-естествоиспытатель отметит, что Ефремов, как и Дарвин, «с самой ранней юности испытывал сильное желание понять и разъяснить все, что бы ни наблюдал, т. е. подвести все факты под некоторые общие законы». Именно с этих позиций И. А. Ефремов счел возможным рассмотреть в сугубо научном труде «Тафономия» сомнительность существования Атлантиды как особого материка. Точно так же он подходил к вопросу о рельефе дна океана или расшифровке неполноты геологической летописи. Ученый ничего не отвергал «с порога» и считал науку обязанной объяснять то, что еще не нашло объяснений. В тех случаях, когда разговор заходил о явлениях малоизвестных и спорных, могло показаться, что он готов поддержать разного рода сомнительные открытия и факты, порой близкие к мистике. Но это впечатление было ошибочным. Просто в нем не было предубеждения. Он использовал свою огромную по объему информацию, «проигрывал» мысленно возможные варианты, и вопрос, очевидно, не казался ему столь ясным в отличие от торопливого или ортодоксального оппонента.

Конечно, И. А. Ефремов был мечтателем и натурой увлекающейся, но это не мешало ему оставаться трезвым материалистом-диалектиком. В вынесении суждений он нередко представлял последнюю инстанцию. Ученый знал об этом и не высказывал отрицательного мнения лишь из опасения навешивать ярлыки или убить желание исследовать неясную проблему. Ошибки в науке он полагал неизбежной частью процесса познания. В науке непрерывно что-то меняется, дополняется, отбрасывается — становится «вчерашним днем». И. А. Ефремов писал работы па уровне своего «сегодняшнего дня» палеонтологии, и это не вызывало его беспокойства. По-видимому, в достаточной мере он был уверен в своем литературном творчестве и не заботился о критиках. «Мое дело написать» или «я свое дело сделал»,—высказывался он по поводу своих произведений.

Творчеству Ефремова свойственна глубина проникновения в сущность рассматриваемых явлений, событий и фактов. Инженер заинтересуется в его произведениях возможностью технической реализации идеи. Естествоиспытатель увидит новое природное явление. Геолог попадет в родную стихию, оценит научную идею и повторит за писателем тернистый путь поисков алмазов, ртути, оловянного камня-касситерита или других полезных ископаемых. Историк и этнограф совершат экскурс в древний Египет или Элладу, побывают в храмах Индии и Тибета, пересекут пустыни Гоби и Сахару, увидят Берег Скелетов. Художник и искусствовед проникнутся с позиций ученого-биолога нетривиальным подходом к понятию красоты и целесообразности. Врач пронаблюдает ход редкой болезни. Писатель проследит развитие сюжета и фабулу. Астроном ощутит величие и беспредельность космоса. Палеонтолог примет участие в грандиозных раскопках и будет свидетелем удивительных открытий. Эти примеры можно продолжить.

Таким образом, из привлекательности многогранного таланта Ефремова, глубины проникновения ученого в разные области знания складывается популярность его творчества. Складывается то, что в конечном счете сами писатели и литературоведы нередко классифицировали как «явление» или «феномен Ефремова». В содержание этих понятий, вероятно, входят энциклопедичность, занятие наукой, определившие специфику, диапазон и язык творчества и его созвучие духу времени.

Творчество Ефремова-писателя всегда имеет многостороннюю направленность и несет колоссальную познавательную нагрузку. Кроме того, оно содержит массу «каталитических» и «кристаллизационных» зерен. Те и другие способствуют развитию старых или появлению новых идей, представлений, открытий или объяснению неизвестных фактов. Следует особо подчеркнуть, что творчество Ефремова не беспредметно и не являет собой «игру ума». При этом оно ограничено и дисциплинируется жесткими рамками науки. Сюда же прибавляется ответственность писателя и ученого перед собой и обществом, патриотизм и социальный оптимизм. Если ко всему этому добавить привлекательный для юношества и, несомненно, романтический образ самого Ефремова, то вместе с непреходящим значением его творчества мы увидим идущее по многим направлениям его воздействие и воспитательное значение.

Наука не могла целиком заполнить помыслы и устремления многогранной натуры Ефремова. Жизненный опыт, впечатления, знания искали выхода помимо науки и, как он упоминал, сами просились на бумагу. Проделать этот переход ему не составляло труда: дисциплинированный ум и обостренная наблюдательность ученого облегчали задачу. Кроме того, перо в руках он держал и раньше. Помимо научных публикаций, у него имелись небольшие статьи, заметки, обзоры и неудачные, по его мнению, попытки литературного описания своих первых экспедиционных впечатлений.

В рассказах Ефремова были научный поиск, романтика дальних странствий, героика и пафос труда — все, что может поразить воображение, пробудить мечту и заинтересовать молодого читателя. Они родились в годы невиданного по масштабам патриотического подъема и находили живой отклик в сердцах читателей. Впервые опубликованные в 1944 г. «Рассказы о необыкновенном» сразу же привлекли внимание. В чем секрет их успеха? К их появлению он был профессором, зрелым ученым, его фундаментальный труд по тафономии ждал публикации. Вполне естественно, что первые шаги литературного творчества определялись спецификой его основных занятий: хорошо знакомой ему тематикой моря, геологических и палеонтологических экспедиций. Поэтому истоки его творчества уходят, по существу, к временам работы и ученичества у П. П. Сушкина.

Итак, к началу литературной деятельности И. А. Ефремов имел неисчерпаемый запас идей и личных впечатлений. Оставалось, «немногое» — соединить все воедино и «оживить дыханием фантастики». Вероятно, для самого ученого эта оживленная фантастика входила не только в структуру всего его творчества: научного и литературного. Более того, она составляла душу творчества. Его научная фантастика отвечала своему основному критерию: в сочетании с художественными достоинствами, что отметил уже А. Н. Толстой, она показывала тесную связь с передовой наукой.

Обзор рассказов Ефремова с позиций фантастики — задача исследователей этого жанра. Мы же говорим о научном аспекте фантастики Ефремова. В целом его рассказы отличаются широтой научных проблем. Сложные, далекие от разрешения гипотезы или необъяснимые открытия сразу же привлекли внимание читателя. Поэтому интересно увидеть почву, на которой появились первые ростки его фантазии, попытаться проследить, как обычный научный материал, описания идей, факты трансформируются в научную фантастику в форме, знакомой читателю. Нет необходимости рассматривать все ранние рассказы, очерчивать направления и характер взаимосвязей, исследовать ефремовский синтез науки и фантастики. Более интересно и показательно другое: сравнить, где возможно, исходный научный или экспедиционный материал и конечный продукт, т. е. рассказы. При этом важно следовать не за известными нам фабулой или сюжетной линией, но в какой-то мере за мыслью ученого и как бы проследить процесс творчества. В этом отношении показателен путь И. А. Ефремова к «Белому Рогу».

Он, как представляется автору, начался с впечатлений ученого от первой экспедиции в Прикаспии на горе Богдо, куда И. А. Ефремов прибыл по поручению П. П. Сушкина для поиска триасовых лабиринтодонтов. Гора Богдо при высоте около 150 м резко выступает на фоне ровной степи. Вблизи она монументальна, особенно ее центральная часть, с необычайно крутыми склонами. Работать киркой на крутом склоне горы было очень трудно. «Тут,— вспоминал И. А. Ефремов,— нам большую помощь оказали сильные ветры, обдувавшие склон горы и обеспечивающие большую устойчивость при балансировании во время работы с киркой. Впоследствии, когда на склоне образовалась площадка, работать стало легче» [99, с.280].

Эти строки воспоминаний И. А. Ефремова о работе на Богдо в 1926 г. опубликованы академиком А. А. Борисяком. Позднее, много лет спустя, в «Белом Роге» И. А. Ефремов напишет: «Прилепившись к стене, на высоте стапятидесяти метров, геолог понял, что не может отнять от скалы на ничтожную долю секунды хотя бы одну руку. Положение казалось безнадежным: чтобы обойти выступавшее ребро и шагнуть на карниз, нужно было ухватиться за что-то, а вбить зубило он не мог...

...Распростертый на скале геолог, с тревогой рассматривал нависший над ним обрыв. В глубине души поднималось отчаяние. И в тот же миг ярко блеснула мысль. "А как же сказочный воин? Ветер... да, воин поднялся в такой же бурный день...". Усольцев внезапно шагнул в сторону, перебросив тело через выступ ребра, вцепился пальцами в гладкую стену и ... качнулся назад. С болью, будто разрываясь, напряглись мышцы живота, чтобы задержать падение. В ту же секунду порыв вырвавшегося из-за ребра ветра мягко толкнул Усольцева в спину. Схваченное смертью тело, получив неожиданную поддержку, выпрямилось и прижалось к стене. Усольцев был на карнизе. Здесь за ребром ветер был очень силен. Его мягкая мощь поддерживала геолога. Усолъцев почувствовал, что он может двигаться по карнизу жилы, несмотря даже на подъем ее вверх. Он поднялся еще на пятьдесят метров выше, удивляясь тому, что все еще не упал. Ветер бушевал сильнее, давя на грудь горы, и вдруг Усольцев понял, что он может выпрямиться и просто идти по ставшему менее крутым склону. Медленно переставляя окровавленные ступни, Усольцев ощупывал ими кручу и сдвигал в сторону осыпающуюся вниз разрыхленную корку. Медленно-медленно поднимался он все выше. Ветер ревел и свистел, щебенъ, скатываясь, шуршал, и Усольцева охватила странное веселье. Он словно парил на высоте, почти не опираясь на скалу, и уверенность в достижении цели придавала ему все новые силы» [сноска].

И далее, уже на спуске с Белого Рога, читаем: «Страстная вера в свои силы овладела Усольцевым. Он подставил грудь ветру, широко раскинул руки и принялся быстро спускаться по склону, стоя, держа равновесие только с помощью ветра. И ветер не обманул человека: с ревом и свистом он поддерживал его, а тот переступая босыми ногами, пятная склон кровью, спускался все ниже» [сноска].

Эти строки, полные сюжетной остроты и даже драматизма, родились в сущности из исходного, сухого описания раскопок на крутом склоне горы Богдо, где ветер способствовал приданию телу устойчивости при работе киркой. Палеонтолог становится в рассказе геологом и поиски лабиринтодонтов заменяются поисками оловянного камня-касситерита в уцелевшем наверху участке рудной жилы. Место действия соответственно основной идее смещается ближе к предгорьям, точнее, к области развития магматических пород. Представление о неприступности Белого Рога сложилось из картины отвесной стенки на одной из сторон горы Богдо. Именно здесь И. А. Ефремов во время работы сорвался с карниза, повис на канате и испытал самые неприятные секунды в своей жизни. Параллели и ассоциации при сравнении рассказа и экспедиционного очерка нетрудно продолжить. Многое из того, что отложилось в «Белом Роге», навеяно работой на Богдо. В рассказе, как говорила его героиня, захватывает не только процесс внешнего преодоления препятствий, но внутреннее, духовное восхождение, «борьба человека за то, чтобы стать выше самого себя».

Рассказ «Путями старых горняков» документален, как многие другие, автобиографичен и передает впечатления и воспоминания И. А. Ефремова о работе на медных рудниках Южного Приуралья. Место и время действия рассказа подлинны: пос. Горный, около 80 км к северо-западу от Оренбурга, 1929 г. Здесь И. А. Ефремов искал кости пермских ящеров и изучал захоронение их остатков в медистых песчаниках. В научном плане эти исследования объединены в монографии о фауне медистых песчаников. В самом же рассказе поиски ящеров опущены и оставлены поиски и геологическое исследование руд, которыми также занимался Ефремов. По ходу рассказа ученый не забывает отметить весьма существенные для тафономии детали: «Поражающее впечатление производят огромные черные стволы окаменелых деревьев, иногда даже с сучьями. Гиганты давно исчезнувших лесов, теперь ставшие железом и кремнем, лежат поперек выработок, и ход часто огибает такое дерево сверху или снизу, не в силах пробить его крепкое тело» [сноска].

Работа под землей обостряет наблюдательность, и И. А. Ефремов попутно разгадывал способы разработки рудных гнезд и возраст выработок. Наклонные узкие ходы-лазы были проделаны рудокопами чудских племен; выработки, причудливо изогнутые по контуру рудного тела, относились к концу XVIII в.; широкие прямые и ровные выработки отмечали середину прошлого века и, наконец, выработки с неровными, изгрызенными динамитом стенками были наиболее поздними. В рассказе спутником и проводником И. А. Ефремова по заброшенным подземным выработкам был старик-штейгер, хорошо помнивший времена крепостного права. Странствия по выработкам живо напомнили штейгеру разыгравшиеся здесь события далекой юности. Роль и имена старых горщиков позднее отмечены и названы в его монографии: «Трудная задача отыскания и исследования старых подземных выработок в Каргалинских и Уфимских рудниках была значительно облегчена мне благодаря указаниям на месте, предоставлению черновиков старинной маркшейдерской съемки и сообщению обширных сведений по памяти, сделанным мне двумя ныне покойными штейгерами Пашковской горной конторы... Из них К. К. Хренов, работая на рудниках еще в 60-х годах прошлого столетия, смог сообщить мне наиболее важные сведения относительно старых рудников, представлявших с точки зрения ранних находок позвоночных наибольший интерес» [73, с. 4].

Ныне место действия рассказа в пос. Горном отмечено читателями-энтузиастами мемориальной доской.

Приведу выдержку из письма И. А. Ефремова, посланного 30 августа 1964 г. юным краеведам в Музей революционной, трудовой и боевой славы школы им. К. Маркса Александровского района Оренбургской области: «Ваше письмо доставило мне большое удовольствие — вспомнились все мои путешествия по Оренбургским местам в 1929—1930 гг. И дом в хуторе тот самый, где я жил, но кажется не сохранился глинобитный сарай-амбар — в своих путешествиях я обычно не останавливался в избах, а занимал отдельное помещение в виде амбарушки — и хозяев не стеснишь, и себе удобнее. Мои хозяева Самодуровы были очень хорошие люди и заботились обо мне, как о родном, впрочем, тогда в Горном было довольно много населения и много хороших людей... Вы верно разыскали и разгадали. Действительно в рассказе... я передал собственные приключения и впечатления, а также часть того, что мне успели рассказать два штейгера Каргалинских рудников... И вот теперь вы, любознательные ребята, живо напомнили мне происходящее 35 лет тому назад. Большое вам спасибо, спасибо и тем, кто меня вспомнил...» [сноска]

Памятная И. А. Ефремову картина приуральской степи с кустами вишенника по отвалам старых рудников и палеонтологическими раскопками перенесена им в «Туманность Андромеды», в главу «Река времени». В описаниях пермских ящеров нетрудно уловить особенности тяжелого массивного дейноцефала-мосхопса или древнейшей саламандры-лантанозуха. Оба ящера были описаны Ефремовым из Ишеева в Татарии, а затем найдены в Приуралье. Ученый рисует непостижимо-заманчивую для палеонтологии мечту о раскопках будущего. Лишь условно их можно назвать раскопками. Они проводятся без вскрытия напластований и удаления породы. Слои просвечиваются жесткими лучами, и сфокусированные изображения скелетных остатков в нужном увеличении передаются на экран. При этом И. А. Ефремов не упускает возможности показать причины морфологических и функционально-эволюционных преобразований в скелете животных: «Дар Ветер, не отрываясь, смотрел на неуклюжий, тяжелый остов древней твари. Увеличение мускульной силы вызывало утолщение костей скелета, подвергавшихся большой нагрузке, а увеличивавшаяся тяжесть скелета требовала нового усилия мышц. Так прямая зависимость в архаических организмах заводила пути развития множества животных в безысходные тупики, пока какое-нибудь важное усовершенствование физиологии не позволяло снять старые противоречия и подняться на новую ступень эволюции. Казалось невероятным, что такие существа могли находиться в ряду предков человека с его прекрасным, позволяющим изумительную подвижность и точность движений телом. Дар Ветер смотрел на толстые надбровные выступы, выражавшие тупую свирепость пермского гада, и видел рядом гибкую Веду с ее ясными глазами на умном лице... Какая чудовищная разница в организации живой материи» [сноска].

В Москве, в старом здании Палеонтологического музея на Ленинском проспекте, в зале млекопитающих на постаменте издавна лежал череп крупного вымершего бизона. Обычно его не замечали, но в конце 50-х годов он привлек внимание посетителей. На черепе в центре лба темнело сквозное отверстие более сантиметра диаметром. Наружный край кости около отверстия был окружен узким кольцом сбитой костной ткани. Создавалась полная иллюзия пулевого отверстия. Посетители рассматривали череп, задумчиво покачивали головами, осторожно проводили пальцами по краю кости, иногда делали снимки. Порой около черепа разгорались споры. Однажды он был изображен в московской газете, что практически вызвало паломничество в музей. Наверное автор не погрешит против истины, если напомнит, что «почтенный череп сей не раз "доказывал"» посещение Земли пришельцами естественно в эпоху существования животных, тысячелетия назад, задолго до появления огнестрельного или другого более совершенного оружия. Наши палеонтологи-корифеи: И. А. Ефремов, К. К. Флеров и Ю. А. Орлов, случалось, останавливались около черепа и также строили различные догадки. И, разумеется, им, возможно даже больше, чем другим специалистам, хотелось верить в следы пришельцев.

Разгадка оказалась проще, прозаичнее, правда, выяснилось это значительно позднее. Известный профессор-маммолог Н. К. Верещагин писал: «Правильные словно пробитые отверстия на лбу вымерших гигантов вызывают у журналистов соблазн приписывать их происхождение действию электрических пуль космических пришельцев» [сноска]. В действительности, как отмечено этим исследователем, это следы болезненных свищей, вызванные паразитическими червями либо личинками оводов.

Тема пришельцев не нова, известна по многим «источникам», в том числе по еще памятному фильму «Воспоминания о будущем». В плане этой темы, автору как палеонтологу позволительно совершить небольшой экскурс в недавнее прошлое. Однажды в книге известного фантаста мне встретилась фотография. Изображение напоминало кусок рифленой подметки туристического ботинка. Сопроводительная надпись говорит о том, что это отпечаток следа обуви пришельца, якобы найденного палеонтологической экспедицией 1959 г. в древних слоях Южной Гоби. Именно в тот год я был участником этой экспедиции и должен бы знать о находке из первых рук. Но ни начальник экспедиции, наш крупнейший, ныне покойный динозавролог А. К. Рождественский, ни сотрудники не раскапывали и вообще ничего не слышали о находках следов пришельцев. Книгу с фотографией я показал И. А. Ефремову, но и он не сказал ничего определенного. Мысль о проклятой подметке прочно засела в сознании. Наконец, я вспомнил и, еще не веря себе, открыл второй том «Истории Земли» Неймайра. «Следы пришельца» в точности походили на отпечаток коры третичного растения!

Отверстие в черепе бизона, возможно, дало толчок неуемной фантазии Ефремова. От отверстия до поисков и находок следов космических пришельцев в «Звездных кораблях» дистанция не такого уж огромного размера. Тем более цепь этих превращений содержит звенья конкретных идей и фактов. Череп бизона нетрудно заменить черепом динозавра, изменить время существования животных и направить экспедицию к северным предгорьям Тянь-Шаня. Когда-то там И. А. Ефремов был впервые поражен остатками размытых гигантских кладбищ динозавров, протянувшихся на многие десятки километров. По его выражению, это было гигантское поле смерти миллионов животных минувших эпох — редчайшая и незабываемая для палеонтолога картина. В то же время память рисовала ученому нужные для развития повести колорит и детали экспедиционного быта, подсказывала состав действующих лиц — верных спутников по экспедициям.

Помимо этой палеонтологической линии, в повести проходят еще две параллели «научных» и менее научных доказательств. В одной из них геолог связывает появление пришельцев с поисками «огарков звездного вещества» — ядерного горючего. По его предположениям, оно вызвало в глубинах земной коры перераспределение масс с интенсивным вулканизмом, разломами и сдвигами земной коры. Пришельцы же искали на нашей планете только топливо — «огарки» того самого вещества в адском пламени которого, как мы знаем, от людей остаются лишь контуры на камнях мостовой и оплавленных стенах уцелевших зданий. Повесть опубликована в 1947 г.

Другая многоплановая «гуманоидная» линия повести: мы не одиноки, и во Вселенной есть другие разумные существа, детально разработана и достигает кульминационного выражения в находке учеными «фотографии». Эта деталь отражает вариант дальнейшего развития ефремовской идеи о возможности объемного видения из раннего рассказа «Тень минувшего».

Эта идея из повести и рассказа впоследствии оказалась косвенно связанной с открытием, которому, как считают специалисты, суждено большое будущее. Еще в начале 60-х годов один молодой советский инженер открыл для себя в этой повести интереснейшую тему для фундаментальных исследований в области оптической физики. Его поразило рельефное, словно живое, изображение в описании «фотографии» таинственного космического пришельца. Описание послужило толчком к размышлениям, поискам и экспериментам. Возможность получения такого эффекта заинтересовала пытливого ученого. Разгадка явления, как он полагал, таилась в еще не изученных глубинах оптической физики. Она пришла в 70-х годах и вылилась в разработку нового направления исследований ныне широко известного как голография. На одном из вечеров памяти И. А. Ефремова был продемонстрирован документальный фильм о возможностях и применении голографии. В фильме мы видели не просто обычные реальные предметы; можно сказать без преувеличения, видели нечто более полное и объемное, выходящее за пределы обычного зрительного восприятия. Со времени создания этого фильма голография ушла далеко вперед и проникла в различные области науки, в частности в биологию, где используется для исследования быстропротекающих процессов или измерения объектов на любом нужном отрезке времени.

Нет необходимости восстанавливать ход рассуждений инженера-исследователя и путь развития голографии, но представляется, что близкие идеи могли возникнуть у него при чтении рассказа: «В неуловимом повороте (курсив мой.— П. Ч.) солнечных лучей видение неподвижного динозавра растаяло и угасло. Перед людьми не было ничего, кроме черного зеркала, потерявшего синий отлив и поблескивавшего медью» [сноска].

Далее по ходу рассказа Ефремов описывает пещеру и в ней в косых лучах солнца кратковременное объемное, словно живое, изображение древнего человека. «Я и сам знаю, что это не мираж,— восклицает герой рассказа. Но ведь я только палеонтолог. Если бы я был физиком...» Этим физиком стал Юрий Николаевич Денисюк, раскрывший природу явления, навеянного фантазией Ефремова. За свое открытие он был избран членом-корреспондентом АН СССР и удостоен Ленинской премии.

«Успехи голографии привели к тому, что о ней стали писать в научно-фантастических произведениях. Лучшие из них привлекают инженерную мысль к решению задач, которые на первый взгляд кажутся необычными (курсив мой.— П. Ч.), В качестве примера можно сослаться на "Туманность Андромеды" советского писателя-фантаста И. А. Ефремова. В одной из глав этого романа рассказывается, как на раскопках палеонтологи нашли странную плиту, над которой парил в воздухе объемный портрет представителя иного мира, погибшего миллионы лет назад. В этом придуманном факте много реального» [сноска].

Этот автор приводит и другие примеры «чудес» и возможностей голографии в произведениях фантастов. Тем не менее напомним, что рассказ «Тень Минувшего» написан в 1945 г., за три года до открытия Д. Габором теоретических основ голографии. Сам же факт пробуждения «инженерной мысли» первоначально был связан не с успехами голографии, а именно с рассказом И. Ефремова. Вот что он сам писал в 1972 г. по этому поводу: «Профессор Ю. Н. Денисюк, создатель практической голографии в нашей стране, сказал в недавнем интервью, что именно рассказ "Тень Минувшего" разбудил мечту, побудившую его заняться голографией, хотя возможность ее технического осуществления казалась ему делом почти невозможным. Это признание выдающегося физика не только приятный подарок писателю-фантасту, но и доказательство предвидения возможностей науки в простом полете воображения.

Интересно, что я почти инстинктивно понимал, насколько "проявление световых отпечатков прошлого", как оно сформулировано в рассказе, зависит от силы источников света, направляемых па "отпечаток", но по тому времени не мог говорить ни о чем другом, кроме магниевой лампы. Изобретение лазера сразу же дало надежную базу техническому осуществлению голографии» [сноска].

Идея «Тени Минувшего» находит у И. А. Ефремова дальнейшее выражение в одном из его последних романов, где палеонтологи снимают голограммы скелетов вымерших животных.

Вернемся к гуманоидной линии повести «Звездные корабли». Она опубликована И. А. Ефремовым за десять лет до появления упомянутой выше монографии А. П. Быстрова. Вспомним также, что Ефремов и Быстров были друзьями, вместе работали, и их одинаково интересовал облик людей будущего и облик пришельцев. В их рассуждениях было стремление ученых-палеонтологов понять природу органической жизни, ее неизбежное усовершенствование через тьму веков и поколений, представить себе пути формирования мыслящих существ.

Каким должен быть человек как мыслящее существо? Ход рассуждений двух палеонтологов па эту тему, приводимый И. А. Ефремовым, логически строен и безупречен. Подойдя к выводу о человекообразности внешнего облика пришельца, ученые не наделяют его конкретными особенностями, а сосредоточивают внимание на форме и строении черепа. Это существо — «небесная бестия» — явно напоминает своим черепом позднего быстровского «сапиептиссимуса» и не производит отталкивающего впечатления. Наоборот, наши ученые при виде объемной «фотографии» пришельца отметили в его глазах свет человеческого разума, почувствовали сопричастность земной жизни извечному процессу эволюции материи. Пожалуй, трудно привести другой пример, где с такой убежденностью отстаивается материальность мира и единство мироздания через единство человеческого разума. Это — основная мысль, которую проводит Ефремов-ученый во многих произведениях, в частности в «Сердце змеи»:

«Палеонтология показывает нам, в какие жесткие рамки вправляло высшие организмы эволюционное развитие... Мыслящее существо из другого мира, если оно достигло космоса, также высоко совершенно, универсально, т. е. прекрасно! Никаких мыслящих чудовищ, человеко-грибов, людей-осьминогов не должно быть!.. Мышление человека, его рассудок, отражает законы логического развития окружающего мира, всего космоса. В этом смысле человек — микрокосм. Мышление следует законам мироздания, которые едины повсюду. Мысль, где бы она ни появлялась, неизбежно будет иметь в своей основе математическую и диалектическую логику. Не может быть никаких "иных", совсем непохожих мышлений, как не может быть человека вне общества и природы» [сноска]. Отсюда же у Ефремова, особенно в произведениях о будущем, дети Земли-Геи гармонически развиты, совершенны нравственно и физически и ни в коей мере не несут черт вырождения.

«Озеро Горных Духов» принадлежит к рассказам, косвенно связанным с открытием. Как известно по рассказу, мысль о присутствии ртути в районе озера возникла у геолога при взгляде на картину художника и знакомстве с обстоятельствами ее появления. Геолог едет к озеру, где покойный художник писал картину, и с опасностью для жизни находит ртутное озеро-месторождение. Самородная ртуть на Алтае позднее действительно была найдена, но открытие ее не было связано с картиной художника. Поэтому сам И. А. Ефремов не относил рассказ к предвидениям, а считал совпадением, так как знание геологии Алтая убеждало его в существовании и находке подобных месторождений.

Из ранних рассказов И. А. Ефремов выделял «Эллинский секрет», написанный в первом цикле, но не вошедший в публикацию 1944 г. В нем, как отмечал ученый, впервые поставлен вопрос о материалистическом понимании генной памяти. Появление рассказа в печати задержалось из-за кажущейся «мистики», и только более подробная трактовка «памяти поколений» в романе «Лезвие бритвы» привела к его публикации в 1966 г. В целом подход к материалистическому пониманию работы мозга и механизму памяти И. А. Ефремов связывал с рождением кибернетики и компьютеров. «Пристрелкой» в этом вопросе, по-видимому, следует рассматривать его статью «Предвидимое будущее науки», предшествующую публикации «Лезвия бритвы» и упомянутого рассказа. «Каналы информации нашего тела,— указывал в ней И. А. Ефремов,— несравненно более многочисленные, чем те, какие мы знали до сих пор, равно как и системы памяти. Все яснее становится, что кроме сознательной памяти нашего мозга, гораздо более гигантской, чем мы это себе раньше представляли, существуют еще другие хранилища информации, памяти подсознательной, клеточной, как там ее ни назовут будущие исследователи. Системы памяти связывают нас со всеми миллионами миллионов прошедших поколений» [88, с.17].

В связи с этим интересны высказывания психолога, профессора К. К. Платонова в его рецензии на «Лезвце бритвы»: «Механизмы памяти еще очень мало изучены. А ведь именно память обеспечивает преемственность сознания, дает возможность человеку осознать свое "я"... В научно-фантастической литературе идея "прапамяти" не нова. Джек Лондон, например, посвятил ей повесть и роман. Но подобные сюжеты раньше всегда перекликались с религиозной верой в переселение душ. В отличие от других писателей-фантастов И. А. Ефремов трактует эти явления материалистически, связывая с возможностью наследственной памяти. Сейчас перед генетикой открыта широкая дорога, и очевидно, в области наследования психических качеств можно ждать интересных открытий. Память, как и вся психика, есть функция мозга. Если мозговые макроструктуры наследуются, то кто станет утверждать, что не могут наследоваться и какие-то микроструктуры? Не правильнее ли сказать в этом случае, как и в ряде других: "Еще не знаем, но когда-нибудь узнаем» [сноска].

Таким образом, в фантастических допущениях И. А. Ефремова профессор Платонов не находит принципиальных противоречий с современной наукой и разделяет позицию писателя в актуальности разностороннего изучения малоизвестной области человеческой психики.

В цикле «Рассказов о необыкновенном» типичен известный читателям рассказ «Олгой-хорхой», написанный по впечатлениям гобийской экспедиции Ефремова. Вероятно, первое литературное упоминание об олгой-хорхое приведено в популярной книге Р. Эндрюса — руководителя Центральноазиатской экспедиции Американского музея естественной истории: «... Премьер выразил желание, чтобы я поймал для Монгольского правительства экземпляр олгой-хорхоя. Вряд ли кто-либо из читателей может представить себе это животное. Я же слышал о нем не раз. Никто из присутствующих не видел животное, но все они верили в его существование и подробно его описывали. Своей формой оно напоминало сосиску около двух футов длиной, не имело ни головы, ни ног и было настолько ядовитым, что простое прикосновение к нему вызывало немедленную смерть. Животное обитало в наиболее безлюдных районах пустыни Гоби, куда мы направлялись. Монголы считали олгой-хорхоя китайским драконом. Премьер сказал, что сам он никогда не видел его, но знает человека, который видел. Присутствующий на встрече министр упомянул, что родственник сестры его покойной жены также видел животное. Я обещал заняться олгой-хорхоем, если он встретится на нашем пути» [сноска].

И. А. Ефремов, при подготовке экспедиции изучил материалы американцев и, вероятно, читал книгу Эндрюса. Кстати, в первом варианте рассказа у него дана английская транскрипция названия животного. В конце концов, упоминание Эндрюса не меняет сути дела: легенда об этом животном широко распространена, и прибывающего в МНР гостя, особенно того, кто едет в Южную Гоби, нередко знакомят с этой легендой. Мы не знаем, что лежит в ее основе. Допускал ли сам И. А. Ефремов существование олгой-хорхоя? Думаю, что да. Тем не менее следует отметить существенный момент: при описании животного писатель весьма сдержан и избегает подробностей. Он описывает животное в соответствии с легендой и как ученый не считает возможным домысливать особенности строения. Пределом допущений было червеобразное животное, похожее на колбасу. Позднее в «Дороге Ветров» И. А. Ефремов упоминал, что монголы верят в существование олгой-хорхоя. Возможно, поэтому они не стремятся к поискам смертельно опасного животного.

Среди поздних произведений И. А. Ефремова есть геологический рассказ «Юрта Ворона». Он посвящен инженеру А. В. Селиванову, коллеге ученого по совместной работе в МНР. Прототипом же героя — геолога Александрова — послужил А. Л. Яншин (впоследствии академик и вице-президент АН СССР), связанный с И. А. Ефремовым годами близкого знакомства и дружбы. Вероятно, Александр Леонидович Яншин — единственный, у кого имеются четыре издания «Туманности Андромеды» с автографами И. А. Ефремова.

И. А. Ефремов положил в основу рассказа случай из геологической практики. Во время поисков железных руд на Урале А. Л. Яншин при подъеме из глубокого разведочного шурфа сорвался и упал на дно. Ефремов точно передает ощущение геолога Александрова, утратившего подвижность ног после злополучного падения: «Безмерно слабые, с болтающимися как тряпки мышцами, они жили» [сноска]. Это ощущения и самого И. А. Ефремова после тяжелой болезни и долгого лежания в постели, когда он, покрываясь холодным потом, мучительно трудно заново учился ходить.

В рассказе много точек соприкосновения геологических наук. Минералогия — с находкой редкого кристалла полевого шпата — лунного камня; палеонтология и палеоботаника — с находками растений и лабиринтодонтов в каменном угле; геохимия — с выявлением в углях содержания редких элементов и элементов-спутников и, конечно, тафономия — с рассказом об образовании углей. И, наконец, находка минерала галенита, завершающая открытие богатого месторождения свинцовых руд. «Рассказ о подвиге геолога "Юрты Ворона",— отмечал И. А. Ефремов,— почти документален, перевал... существует и, возможно, там будет когда-либо открыто крупное месторождение металлических руд» [сноска].

«Еще с детских лет я безотчетно любил Африку. Детские впечатления от книг о путешествиях... сменились в юности более зрелой мечтой о малоисследованном Черном материке, полном загадок. Я мечтал о залитых солнцем саваннах... о громадных озерах... о сухих плоскогорьях Южной Африки. Позднее как географ и археолог я видел в Африке колыбель человечества — ту страну, откуда первые люди проникли в северные страны вместе с потоком переселявшихся на север животных» [сноска]. Так, словами героя рассказа «Голец Подлунный» писатель передает свою несбывшуюся мечту о таинственном Черном материке, столь привлекательном для ученого. В этих же словах содержится исходная предпосылка, положенная в основу рассказа: переселение древних людей и животных в северные страны. И И. А. Ефремов заключает: «Случилось действительно необычайное: тоскуя по Африке в морозных ущельях Сибири, я открыл в них кусочек земли, в древности бывшей Африкой и сохранившейся нетронутой с того времени. Кто же были эти таинственные древние люди, рисовавшие животных? Если они жили до оледенений, то, значит, они принадлежали к очень древней расе. В то же время эта раса была уже сравнительно высокоразвитой, если судить по рисункам на стенах пещеры. Таких рисунков в Сибири и вообще в СССР пока никто не находил... Да, скорее всего, эти люди пришли сюда из Африки следом за потоком переселяющихся животных» [сноска]

Реальная основа этого рассказа пояснена И. А. Ефремовым в 1960 г. в письме к Е. П. Брандису: «Это совершенно точно воспроизведенное путешествие в указанных местах в 1934—1935 гг. Также точны встреча с Кильчегасовым и его рассказ. Фантазия — поход на голец Подлунный и находка пещеры, хотя в основе похода лежат: а) мой одиночный поход по страшному ущелью и б) совместно с геологом Арсеньевым — в глубь хребта Кодар в Чарской котловине» [104, с. 64].

Позднее, после открытия рисунков животных в Каповой пещере в Башкирии, И. А. Ефремов допускал реальную возможность обнаружения пещер, подобных описанной в «Гольце Подлунном».

И. А. Ефремову не пришлось непосредственно участвовать в исследовании Черного материка. Но призрачные детские мечты о таинственной Африке, навеянные книгами Райдера Хаггарда, Луи Буссенара и Жюля Верпа, в конце концов косвенно реализовались у него через науку и литературу.

В годы учебы при прохождении курса исторической геологии И. А. Ефремов детально изучил геологию Африки. Позднее центр тяжести этого знакомства переместился на южную часть африканского континента на изучение геологической формации района Карру, богатого окаменелостями.

Сходство строения пермских отложений Карру и европейской России было отмечено В. П. Амалицким и навело его на мысль о поисках на Северной Двине ящеров, близких к южноафриканским. Как известно, научное предвидение и поиски Амалицкого блестяще подтвердились. Но в южноафриканском разрезе пермских отложений были известны и более древние слои с многочисленными пресмыкающимися-дейпоцефалами. Они-то и привлекли особое внимание Ефремова. В них, как и в медистых песчаниках Приуралья и Татарии, были найдены остатки близких дейноцефалов. Это позволило И. А. Ефремову проследить общее изменение фауны во времени и сравнить пермские отложения этих континентов. В свою очередь, это дало возможность более точного сопоставления континентальной перми трех крупнейших регионов мира, включая Северную Америку. Все в целом составило единую проблему установления исторических взаимосвязей северных материков и южного гипотетического сверхматерика Гондваны, в которую входила Южная Африка.

При изучении геологических особенностей, а также фауны Южной Африки И. А. Ефремов использовал работы палеонтологов Брума и Уотсона. Первый известен также как крупный антрополог, внесший вклад в изучение африканских ископаемых человекообразных-гоминид. Уотсон, помимо описательных палеонтологических работ, впервые установил хронологическую последовательность пермских отложений Карру. Все трое занимались одним и тем же интервалом геологической летописи, вели переписку и обмен научными работами. И. А. Ефремов высоко ценил коллег, и дома в его кабинете рядом с фотографиями В. П. Амалицкого и П. П. Сушкина помещены фотографии Брума и Уотсона.

Тема Африки многократно звучит и в других произведениях писателя. Это может быть и Берег Скелетов в Юго-Западной Африке, и древний Египет с путешествием по «Великой Дуге» — вдоль восточного побережья континента, и Нил, и пустыня Сахара с ее аборигенами, сохранившими добрую память о враче из холодной и далекой России.

Другое пересечение южноафриканской и сибирской тематики в научной фантастике И. А. Ефремова достигло кульминационного выражения в рассказе «Алмазная Труба».

Рассказ опубликован впервые в 1945 г. [сноска] С учетом подготовки номера и времени его выхода в свет рукопись поступила в редакцию не позднее второй половины 1944 г. Уточнение необходимо, поскольку появление «Алмазной Трубы» до сих пор ошибочно относят к сентябрю 1954 г. [сноска]

В задачу автора отнюдь не входит углубление в эпопею нелегкого открытия алмазов Сибири. Здесь представляют интерес лишь отдельные моменты этой истории, касающиеся интерпретации рассказа и, естественно, роли его автора.

Вот что писал сам И. А. Ефремов в сентябре 1972 г. о фактической основе и событийной канве рассказа в предисловии к первому тому сочинений: «Широкую известность приобрел рассказ "Алмазная Труба". Двенадцать лет спустя после его написания на письменный стол, за которым был написан рассказ, легли три алмаза из первых, добытых в трубке, расположенной на Сибирской платформе, правда южнее места действия "Алмазной Трубы", но точно в той геологической обстановке, какая описана в рассказе. Кстати, я написал, что распространение трубок должно быть весьма широким, и убежден, что трубки будут найдены и севернее.

Как мне рассказывали мои коллеги-геологи, ведшие поиск алмазов, они таскали в своих полевых сумках книжку рассказов с "Алмазной Трубой". Секрет этого удивительного на первый взгляд прогноза прост: будучи сибирским геологом, я, несколько лет занимаясь тектоникой древних щитов, подыскал геологические условия, очень близкие с южноафриканским щитом, после того как многие годы изучал Африку. В рассказе я придумал находку трубки геологическим отрядом, в приключения которого вложил испытанное в собственных маршрутах, как то сделал в "Гольце Подлунном". Разумеется, я принял во внимание все известные по тому времени факты: существование зоны повышенного давления под Сибирской платформой, аномалии силы тяжести и пластовые интрузии тяжелых основных пород, описал, что основными спутниками алмаза должны быть алые гранаты — пиропы, а вмещающими породами — кимберлиты.

Все это до такой степени точно совпало с найденными двенадцать лет спустя месторождениями, что фантастический рассказ "Алмазная Труба" стали рассматривать как научный прогноз. Нашлись даже люди, которые обвинили меня в присвоении чужих открытий, именно "теории" проф. Н. М. Федоровского, забыв, что фантастический рассказ не претендует на научную теорию, и упустив из виду, что я — исследователь Сибири. На поверку оказалось, что никакой "теории" у Федоровского не существовало. Все его высказывания о возможности находки месторождений алмазов заключаются в одной строчке его популярной книги: "Тип же южноафриканских месторождений пока что не встречен, возможно, что он будет найден в многочисленных вулканических областях Сибири и Северного Урала" (1934 г.). Подобные высказывания у геологов, работавших в Сибири или на ультраосновных массивах Урала, встречаются начиная с 1912 г. Я привожу здесь этот случай в качестве курьеза. Пожалуй, это первый раз, когда автор научно-фантастического рассказа подвергся обвинению, хотя бы и клеветническому, в присвоении чьей-то научной теории» [сноска].

Продолжение этого «курьеза» последовало позднее, с той лишь разницей, что автором теории, «присвоенной» Ефремовым, был объявлен геолог, профессор В. П. Соболев. Для пояснения сути дела приведем основные факты из истории открытия и трактовку событий, обратившись к книге Г. Свиридова «В краю голубых алмазов». Он пишет: «У нее (Л. А. Попугаевой.— П. Ч.) из головы не уходил рассказ писателя Ефремова "Алмазная Труба". Лариса его недавно прочитала, и он запал ей в душу. В предисловии говорилось, что рассказ "научно-фантастический". А воспринимался он как живая действительность, как описание реальных событий. Особенно ее поразило научно обоснованное сравнение Сибири с Африкой. Она даже выписала этот абзац в тетрадку: "Средне-Сибирское и Южно-Африканское плоскогорья обладают поразительно сходным геологическим строением. Там и здесь на поверхность прорвались колоссальные извержения тяжелых глубинных пород... Извержения были одновременными и у нас и в Южной Африке, где они закончились мощными взрывами скопившихся на громадной глубине газов. Эти взрывы пробили в толще пород множество узких труб, являющихся месторождением алмазов".

Ей также показалось, что писатель, по образованию геолог, слишком уж профессионально пишет. Своими впечатлениями Лариса поделилась с профессором А. А. Кухаренко.— "Алмазная Труба" называется рассказ? Конечно, читал,— сказал Кухаренко и, помолчав, добавил: писатель не придумал ничего, я имею в виду геологию. Он просто повторил слова профессора Соболева из его научного труда, в котором он сравнивает геологические структуры Южной Африки и Сибири...

В тот момент Ларисе где-то в душе было чуточку обидно за писателя: не он сам нафантазировал, а взял из научной работы. А сейчас, когда пронеслась ошеломляющая новость о найденных в Снбири алмазах, Лариса как-то по-иному взглянула на рассказ: он пророческий! И если правда, что нашли алмазные россыпи, то, возможно, найдутся... сами трубки!» [сноска].

События, о которых говорится в приведенном отрывке, отнесены Свиридовым к февралю 1950 г. Л. А. Попугаева права, рассказ, и правда, пророческий, но, по словам автора, отрывок, вплоть до трубок прорыва, являющихся месторождениями алмазов, целиком позаимствован из чужой научной работы! Так ли это?

Первые единичные находки алмазов на Сибирской платформе сделаны в 1898 г. в россыпях на притоках Енисея. Происхождение их, как упоминает В. А. Милашев, связывали с древними ультраосповпыми породами Енисейского кряжа. В 1937 г. геолог А. П. Буров нашел кристалл алмаза в районе Енисейского кряжа. В это же время поиски развернулись на Западном склоне Среднего Урала и в прилежащих районах, где со времен А. Гумбольдта алмазы находили в золотоносных россыпях. До 1917 г. из россыпей Урала извлечено около 250 алмазов.

Согласно Милашеву, в конце 30-х годов А. П. Буров и В. С. Соболев установили, что на территории СССР только Сибирская платформа по геологическому строению близка Южной Африке. Тогда же на севере Сибирской платформы геолог Г. Моор обнаружил породы, близкие к алмазоносным породам Южной Африки. Исходя из этого, Свиридов вкладывает в уста В. С. Соболева следующий вывод: «На Южно-Африканском и Средне-Сибирском плоскогорьях произошли гигантские извержения тяжелых глубинных пород. Возможно, эти извержения происходили в одно и то же время. И еще известно, что в Южной Африке такие извержения магмы закончились мощными взрывами газов, которые скопились где-то внутри на громадной глубине. В результате этих взрывов газы пробили, в толще вышележащих пород своеобразные жерла, конусообразные трубки, в которых и застыла магма, содержащая в себе кристаллы алмазов. Следовательно, если имеются такие трубки на Южно-Африканском плоскогорье, то они могут быть и на Сибирской платформе!» [сноска].

Здесь Свиридов вольно или невольно придает высказываниям Соболева форму, тождественную по своему смыслу словам Ефремова, приведенным в дневнике Л. А. Попугаевой. Естественно возникает вопрос: Из какого научного труда Ефремов «переписал» выводы Соболева? По-видимому, свой вывод Соболев сформулировал не в конце 30-х годов, как утверждает Свиридов, а несколько позднее. В этом нас убеждает и общая картина прогнозов на поиски алмазов, которая не была столь определенной даже в начале 40-х годов.

Первая реакция Ефремова на обвинение в присвоении им «теории» Федоровского проявлялась уже в письме литературоведу А. Ф. Бритикову от 4 августа 1969 г.: «Если Вы,— пишет Ефремов,— закончите фразу так, как Вы ее написали, т. е. "фантаст опирался на сходство геологических структур и т. д., отмеченное геологом Федоровским, то повторите клевету, и мне или иным геологам придется ставить все на место. Никакого сходства Федоровский не отмечал, это выдумка. Кроме того, Вы забываете, что я не только фантаст, но и геолог, знавший Сибирь. Я не собираюсь спорить о приоритете, потому что общие указания на возможность находок алмазов в Сибири были сделаны А. Я. Макеровым (1912), В. С. Соболевым (1932) и мною (1932) и, вероятно, еще десятком геологов, включая Федоровского. Все они сводились к одному знаменателю — по аналогии с платиноносными массивами ультраосновных пород Урала искать россыпи алмазов в районах вулканических массивов таких пород. Это была огромная ошибка и я (и только я, увы!) первый сказал, что не там надо искать, а на платформах, в зонах повышенного давления, где возможны трубки прорыва, как в Южной Африке. Именно это и было точным попаданием, далеко от всех прежних представлений, поэтому и возили мою книжку геологи в своих полевых сумках. Я, как и повторял не раз, не мог обосновать ото предположение в гипотезу (не имея, главным образом, геофизических данных и данных о толщине поверхностного покрова осадков) и потому написал рассказ. Так что же предъявлять мне счет как за научную гипотезу, тем более что, кроме меня, ни один ученый не сказал этого?! Я пришлю Вам фотокопию единственной страницы в книжке Федоровского, где есть упоминание об алмазах в СССР. Это страница 94: "Судя по примеру Южной Африки, алмазы нужно искать в области распространения тяжелых магнезиальных магм, богатых оливином... Из всех областей СССР больше всего напоминают Бразилию южноуральские районы, расположенные к югу от Миасса. Тип же южноафриканских месторождений пока не встречен, возможно, что он будет найден в вулканических областях Сибири и Северного Урала". Вот и все, и более ни слова. Даже профан не спутает "вулканических" (старый термин им сейчас не пользуются) областей с плитой или платформой, и даже самый восторженный поклонник Федоровского не рискнет назвать это высказывание гипотезой... Помните, что я сам — геолог, и достаточно заслуженный в сибирских открытиях, чтобы выступать только как фантаст» [сноска].

В 1940 г. В. С. Соболев в своем докладе отмечал: «Вопросам поисков кимберлитов и алмазов должна уделять внимание каждая экспедиция, работающая на севере Сибирской платформы. Особенно нужно обратить внимание на поиски алмазов в разрабатываемых россыпях благородных металлов в районе г. Норильска и на р. Вилюй» [сноска].

Возможно это резюме не пошло дальше доклада и не исключено, что И. А. Ефремов о нем не знал. Так или иначе идея поиска кимберлита перекликается в нем с содержанием «Алмазной Трубы», написанной четыре года спустя. Специалистам виднее, можно ли рассматривать резюме Соболева как прогноз или прямое указание на поиски кимберлитовых трубок. К тому же в нашу задачу не входит установление приоритета; мы лишь против того, чтобы И. А. Ефремова изображали переписчиком чужих трудов и теорий, игнорируя тот факт, что он был сибирским геологом.

Поэтому продолжим последующий ход событий по данным книги Милашева. Во время полевого сезона 1948 г. на притоках Нижней Тунгуски найдено несколько мелких алмазов. В 1949 г., в верховьях р. Вилюй в песчано-глинистых косах обнаружено 25 алмазов. В 1950—1951 гг. в среднем течении р. Мархи геологи отыскали несколько россыпей алмазов.

Отсутствие коренных месторождений алмазов на Сибирской платформе, как указывал В. А. Милашев, стали объяснять тем, что источники их располагались далеко на юге, в районе Патомского нагорья. Сторонники этой гипотезы приводили хитроумные доводы в пользу столь дальнего переноса алмазов в бассейн Нижней Тунгуски и Вилюя. Но в этих же районах, помимо находок алмазов в современном аллювии речных долин, алмазы и их минералы-спутники были встречены в древнем аллювии пермских рек. Это уже было указанием на поиски корснных источников россыпей не где-то «за тридевять земель», а на Оленёк-Вилюйском водоразделе. Отсюда же следовал вывод о более древнем, чем пермский, возрасте коренных источников, которые могли быть частично скрыты под мощными покровами базальтов.

Практическую проверку выводов о коренных месторождениях алмазов в этом районе осуществили в 1953 г. Н. Н. Сарсадских и Л. А. Попугаева. Шлихи показали повышенное содержание кроваво-красных гранатов. Эти же гранаты в шлихах были найдены и в прилежащих районах Сибирской платформы.

В камеральный период конца 1953 и начала 1954 г. шлихи были исследованы. Выяснилось, что эта разновидность гранатов относится к пиропам. Но пойти дальше и сопоставить их с пиропами Южной Африки, как отметил Милашев, минералоги пли побоялись, пли не сумели. Пиропы из Сибири и из алмазоносных кимберлитов Африки были отождествлены профессором А. А. Кухаренко. Вывод его позволил рассматривать сибирские пиропы как минералы-спутники алмаза при поисках коренных месторождений.

24 августа 1954 г. Л. А. Попугаева нашла на притоке р. Мархи первую алмазоносную кимберлитовую трубку. Ее назвали «Зарница». Так родился пироповый метод поисков, а находка первой трубки положила начало открытию коренных месторождений.

Путь к открытию алмазов Сибири был нелегким. Одни исследователи доказывали, как справедливо отмечал Свиридов, что на Сибирской платформе алмазов нет и не может быть. Другие утверждали обратное. Алмазы были найдены геологами-поисковиками. Теоретики продолжали спорить, не давая однозначного ответа на основной вопрос: куда направить поиски — на выявление россыпей или коренных месторождений? Находки россыпных месторождений вселяли надежду и отодвигали на второй план поиски источников алмазов. Ориентировка на поиски промышленных россыпей была, скорее, не виной, а бедой поисковиков.

Вернемся к рассказу И. Ефремова. Путь к трубке «Зарница» во многом напоминает путь поисков в фантастической, но близкой сердцу поисковика «Алмазной Трубе». Уже в 1944 г. И. Ефремов «отождествил» пиропы Сибирской платформы и Южной Африки: присутствие пиропов в породе определяло у него и направление поиска кимберлитовых алмазоносных трубок.

К весне 1954 г., когда было оценено поисковое значение пиропов, рассказ издавался пять раз. Путь геолога и фантаста к алмазным трубкам оказался самым коротким и, признаем, наиболее профессиональным. К сожалению, рациональное зерно рассказа не увидели на организационных и начальных стадиях исследований.

Свое отношение к алмазам и заимствованию «теорий» И. А. Ефремов выразил достаточно ясно в рассказе и упомянутых выше комментариях. Повторение измышлений о пересказе Ефремовым теорий и научных выводов того или другого исследователя говорит о необъективности или, как отмечал сам ученый в письме от 29 августа 1969 г., непонимании существа геологического аспекта проблемы. В этом же письме он допускал повторение подобных выступлений, поскольку не намеревался «вступать в какие-либо печатные споры».

«Алмазная Труба» — это песнь песней в раннем творчестве И. А. Ефремова. Рассказ стал хрестоматийным примером, показывающим, как интуиция ученого, согретая дыханием фантастики, практически обернулась прогнозом крупнейшего геологического открытия.

Почему же И. А. Ефремов так точен с прогнозом «Алмазной Трубы»? Здесь истоки ефремовского «предвидения», по крайней мере отчасти, уходят в его «тафономическое» мышление. «Тафономия» существовала в рукописи уже до появления рассказа. Так что процессы формирования геологической летописи не были для ученого абстракцией. Он видел и изучал динамику процессов изменения лика Земли: физическое выветривание складчатых областей, осадконакопление, зафиксированное в континентальных отложениях платформ. Он рисовал пространственные закономерности распределения осадков во времени между областями разрушения и осадконакоплений. В этих длительно существующих областях содержались документы геологической летописи. Для И. А. Ефремова такими документами в равной степени были песчинка и кость ископаемого животного, камень булыжной мостовой, полированная уральская яшма на станции метро, самородок золота в россыпи, зерно пиропа и кристаллик алмаза из речных наносов или кимберлитовой трубки. Каждый документ имел свою историю и нес свою информацию. Ученый основал тафономию и, вероятно, как никто другой, мог считывать свидетельства документов геологической летописи. Они трансформировались в его сознании до пределов интуиции, научного предвидения, или находили выражение в фантастике.

Нельзя забывать также, что И. А. Ефремов по натуре своей был открывателем: шел ли он нехожеными путями по районам будущей трассы БАМ или открывал кладбища ископаемых животных, прокладывал ли новые пути в науке и научной фантастике. Что значит быть открывателем? Вспомним слова Чарлза Дарвина: «Я часто задумываюсь над тем, что делает человека открывателем неизвестного. Это сложный вопрос. Многие очень умные люди, гораздо умнее открывателей, никогда ничего не могли открыть. Я вижу объяснение в следующем: открывает тот, кто постоянно доискивается до причин или до смысла всего происходящего. Для этого нужно иметь острый глаз наблюдателя и знать по возможности все об исследуемом предмете» [сноска].

Наука, и в частности геология, в творчестве И. Ефремова заслуживает, вероятно, специального рассмотрения. Здесь же следует назвать минералогию, знанием которой гордился И. А. Ефремов. Помимо упомянутых рассказов, она проходит и в других произведениях писателя. В «Легвии бритвы» ученый с гордостью за свой институт вспоминает: «Я обычный инженер, только учился в таком институте, где для горного инженера считается .необходимым превосходное знание трех основ практической работы геолога — минералогии, горного искусства и химии... У нас считается, что знание минералогии, умение точно и быстро определять минералы — то же, что знать симптомы болезней для практикующего врача» [сноска].

Возможно, эта любовь к минералогии выросла из первого детского увлечения красивыми камнями. Откроем пролог к этому же роману. Петроград, 5 марта 1916 г. Выставка художника и ювелира А. К. Денисова-Уральского. Описывая атмосферу эпохи и выставки, И. А. Ефремов вводит читателя и возвращается сам в мир своего детства. Мальчик Ваня, загипнотизированный красотой и блеском самоцветов — это не кто иной, как будущий автор. Действительно, в девятилетнем возрасте он дважды побывал с матерью на выставке. С тех пор он не видел этой коллекции и не знал о ее судьбе. Как выяснилось позднее, коллекция изделий из камня в том же или в 1917 г. попала в только что открытый Пермский университет. Здесь, практически неизвестная широкому кругу специалистов и общественности, она хранилась в минералогическом музее. Однажды ее пытались украсть, но стараниями пермской милиции украденная часть была найдена и возвращена музею. О судьбе коллекции, мастере-художнике и собирателе уральских самоцветов А. К. Денисове-Уральском написана книга [сноска].

Интерес к биографии И. А. Ефремова, в конце концов, привел и меня, выпускника Пермского университета, к этой коллекции. Я попытался смотреть на нее глазами Ефремова. При этом я вспомнил, что уже видел коллекцию в 1940 г. как студент вне связи с фамилией основателя. Помимо красоты камня, меня поразила историческая ценность коллекции и документальная точность описания экспонатов, приведенная в «Лезвии бритвы» 50 лет спустя. На той же выставке, как мы узнаем из пролога, впервые был показан неизвестный минерал. По ходу романа этот таинственный и воздействующий на психику минерал приводит к «черному магу» — Дерагази, к алмазам у Берега Скелетов и к легендарной короне Александра Македонского.

Вплетение минералогии в сюжетную линию романа лишь один из немногих примеров синтеза науки и фантастики в творчестве И. Ефремова.

Характерно, что минералогия проникает у Ефремова в палеонтологию в его «Фауну медистых песчаников...», где попутно рассмотрены минералы медистых песчаников, их взаимосвязи с вмещающими породами и органическими остатками, в частности с окаменелостями, описаны типы оруденений, распределение руды в линзах и т. д. и т. п. Разумеется, как палеонтолог, И. А. Ефремов мог ограничиться изучением окаменелостей и не вдаваться в аспекты, которые, по существу, относятся уже к поискам и разведке полезных ископаемых и составляют прерогативу геолога-практика. Но в его варианте монография выиграла, так как она доступна и интересна более широкому кругу специалистов. Кроме того, комплексное рассмотрение медистых песчаников, их литологии и химизма способствуют расшифровке процессов образования местонахождений и самих медистых песчаников, а также реконструкции ландшафтов в пермский период.

Итак, предвидение и прогнозы в творчестве Ефремова, ученого и писателя, представляют очевидный факт. Правда, процент претворения в жизнь ефремовских прогнозов пока что не столь велик, как считают некоторые фантасты. Может быть, прошло слишком мало времени или же причина в том, что его сбывшиеся прогнозы, идеи, лежали «на поверхности» его творчества. Но у него есть глубинные пласты, которые затрагивают целые научные направления. Что-то из них ждет своего часа, своих продолжателей и рано или поздно выйдет на передний край науки. Лишь в одной его тафономии расставлено множество вех по разным направлениям исследований. На одном из вечеров памяти И. А. Ефремова писатель Д. А. Биленкин упоминал о десятках проблем, затронутых в творчестве ученого, и интересных для постановки научных разработок. Сам же И. А. Ефремов в романе «Лезвие бритвы» мечтал: «Создать институт обмена безумными, как выражаются физики, идеями. Новыми предвидениями на грани вероятного, научными фантазиями и недоказанными гипотезами. Так, чтобы здесь встречались, черпая друг у друга вдохновение, самые различные отрасли науки, писатели-популяризаторы и фантасты. И, уж конечно, молодежь! Только отнюдь не любители сенсационных столкновений и пустопорожних дискуссий, отдающие дань модному увлечению. Чтоб не было никаких научных ристалищ и боя быков! Товарищеская поддержка или умная критика... словом, не изничтожение научных врагов, а вдохновенное совместное искание... И я буду биться за создание такого института» [сноска].

И. А. Ефремов по своим данным относился к тем немногим людям, способным организовать и возглавить подобный институт. Идеи, затронутые Ефремовым, при всей их фантастичности заслуживают самого пристального внимания. Прежде всего, наверное, потому, что он прочно стоял на фундаменте материалистической диалектики и ставил прогнозирование на научную основу. «Связанные через изучение человека с законами исторического развития природы и общества, естественные науки,— писал он,— приобретут историческую философскую основу, которой им так недостает. Тогда предвидение будущего, опираясь на аппарат исследования точных наук, станет реально возможным, а приложение методов статистики и теории вероятности к данным новой биологии человека (и, конечно, социологии) приведет к предсказанию будущего единственно возможным для материалиста способом анализа прошлого» [88, с. 17].

Вероятно, нельзя отбрасывать формулу: «Наше будущее — в нашем прошлом». Ефремов ведет свой историзм через развитие природы, ее органического мира к возникновению Человека и Разума. Отсюда он совершает переход к ноосфере В. И. Вернадского и от нее экстраполирует ноосферу Великого Кольца. С этих позиций упомянем проблему внеземпых цивилизаций (ВЦ), которая время от времени обсуждается в печати, на радио и телевидении. Это многоплановая, увлекательная, дискуссионная и мировоззренческая проблема. Рассмотрение ее увело бы далеко. В конкретном случае она интересна лишь с позиций философских представлений ученого и фантаста Ефремова. В анализе проблемы участники дискуссий далеки от единства взглядов. Так, на одной из встреч ученых и фантастов обсуждался вопрос о позиции жителей Земли при прибытии представителей ВЦ. Выходить ли с «хлебом-солью» для установления контактов или же попросить пришельцев убраться восвояси из-за нашей неготовности к встрече с ВЦ? И так отказывать до тех пор, пока не созреем. Некоторые активно отстаивали последнее. Критика аналогичных представлений была дана Ефремовым задолго до современных высказываний. По его терминологии, они вполне соответствуют изоляционистским тенденциям «эпохи мудрого отказа».